|
"Ведь нельзя же сказать, что буржуазный Запад вообще не знал моральной жизни, а добуржуазный Запад не знал религиозной жизни. Но религиозная жизнь на Западе не оказывала на культуру Запада такого всеобъемлющего влияния, как религиозная жизнь Древней Руси. Высокие образцы святости и благочестия, которые знал Запад, затрагивали лишь часть его богатой души, уже в средневековье знавшей светскую поэзию трубадуров и миннезингеров, любовный роман, высокие образцы светского зодчества, изобразительного искусства и т.д. На заре Нового времени, в XVI веке, в период Реформации Запад получил прививку новой культуры – буржуазной, которая определила дальнейшие пути Европы и Северной Америки вплоть до настоящего времени[1]. Именно на путях разрыва с христианской идеей соборности и утверждения «свободного индивидуума» Запад сделал для себя решительно невозможной всякую идею интеллигентности, всякий посыл к сверхличному, всякое представление о братстве людей. В обществе, где конкуренция становится законом, где эгоизм является добродетелью, а нажива – богоугодным делом, не могло возникнуть таких идей и упований, которые формировали облик российского интеллигента, а позднее – советского человека[2]. Отныне можно говорить о противопоставлении России и Запада как традиционного и либерального типов обществ. Причём Россия всегда тянулась к Западу, училась у Запада, русские интеллигенты восхищались культурой старой Европы – «страны святых чудес», а Запад подозрительно и недружелюбно относился к России, являясь здесь всегда потенциальным агрессором.
В основание миросозерцания либерального общества Запада положен индивидуализм, который ведёт своё начало с эпохи Реформации. В том виде, о котором мы говорим, индивидуализм является специфическим продуктом культуры Запада и не существует ни в каких других культурах. Менее всего можно отождествлять индивидуализм с принципом личности, с персонализмом. На путях индивидуализма человек не раскрывает и совершенствует, а умаляет, нивелирует свою личность. Это всегда было очевидно для русской философии и литературы. Например, «подпольный человек» Ф. М. Достоевского – индивидуалист, изолированный от мира, а следовательно – эгоист. Уродство «подпольного человека» – продукт его индивидуализма. С. Г. Кара-Мурза пишет: «Когда средневековая Европа превращалась в современный Запад, произошло освобождение человека от связывающих его солидарных, общинных человеческих связей. Капитализму был нужен человек, свободно передвигающийся и вступающий в отношения купли-продажи на рынке рабочей силы. Поэтому община всегда была главным врагом буржуазного общества и его культуры» [36, с. 406]. Освобождённый от общинных связей индивидуум[3] становился собственником своего тела, которое он волен был продавать на рынке труда. Здесь человеческая личность освобождалась от всякого таинственного, священного смысла. Десакрализация, постепенное опошление всего и вся есть специфическое достояние западной культуры, выросшее из этой идеи продажи себя как рабочей силы (а также продажи земли, которая для человека традиционной культуры являлась священным символом). Если человек волен продавать своё тело (свой ум, свои умения и т.д.) как товар, то многие общественные проблемы теряют своё этическое измерение (например, проституция), становятся исключительно утилитарно-социальными проблемами. Само право на жизнь, являющееся естественным правом в традиционных обществах, отрицается западным индивидуализмом. Если человек не сумел продать свою рабочую силу, то он не имеет права на жизнь, не имеет права требовать от общества обеспечить его едой, работой и т.д. Как писал Мальтус, «сама природа здесь повелевает ему удалиться». Такие люди становились отверженными, выброшенными из гражданского общества – этой «республики собственников». Причём, выброшенными не только социально, фактически, но, главное, идеологически. На этой почве возник социальный расизм Запада, когда говорили о «расе богатых» и «расе бедных», «расе рабочих»[4] и т.д. Слово «раса» более сильное, чем слово «класс». Оно предполагает, что перед нами люди не просто разных социальных статусов, но разной природы. Люди низшей расы – это уже не совсем люди, с ними можно обращаться вне моральных и даже правовых законов гражданского общества. Нам даже сейчас трудно понять это сознание социального расизма, которое для западного человека было совершенно естественно уже в XIX веке[5]. Гражданское общество Запада с его правами человека создавалось именно для удачливых, успешных собственников, так или иначе победивших в конкурентной борьбе. В отношении же разного рода маргиналов, не имеющих ничего, кроме своего тела, и не сумевших выгодно продать это тело, на современном Западе творятся подчас чудовищные беззакония.
Как было сказано, Реформация заложила идеологические основы всей последующей культуры Запада. Здесь речь должна идти о богоугодности наживы, предпринимательства и идее предопределённости, согласно которой часть человечества изначально попадала в разряд отверженных. Если сам Бог отвергает человека, то чего же тогда желать от общества, грешного и несовершенного. Общество не может быть мудрее Бога. Критерием отверженности выступала неуспешность в делах, разного рода социальные отклонения, например, пьянство. Гражданское общество крайне жестоко к неудачливым. Разорившийся предприниматель считался отверженным Богом и отвергался при этом людьми. Нетрудно заметить, до какой степени это противоречит <…> идее нищелюбия Древней Руси <…>. Богоугодность наживы вырастала из верной в принципе идеи, что труд угоден Богу. Пуританская этика – это аскетичная этика. Однако речь шла не о всяком труде, а, главным образом, о труде предпринимателя, что обусловилось в XVI веке обстоятельствами зарождения капитализма. Поскольку цель труда предпринимателя – это нажива, то и всякий труд стал оцениваться по критерию внешней, социальной успешности, эквивалентом которой выступили деньги. Западный человек в конце концов приучился говорить «я стою столько-то долларов», - выражение совершенно дикое для традиционной культуры России.
Социальный расизм Запада, имеющий такие глубокие идеологические корни, проявился в отношении колонизируемых народов (а теперь – «третьего мира»), в отношении собственных рабочих («раса рабочих»), а сейчас – в отношении любых народов и стран, не попадающих в «золотой миллиард». Современный расизм, например, США сродни фашизму, так как сопровождается не только безразличием и жестокостью «граждан», но и организованной государственной жестокостью и беззаконием (таковы все войны, которые вели США за последние 60 лет). Чего здесь стоит, например, недавнее обвинение Саддаму Хусейну в «преступлениях против человечества»! Эта формулировка, применённая к военным преступникам нацистской Германии, выглядит крайне цинично в устах США, которые как бы присвоили себе право выступать от имени интересов человечества. Современный Запад – цивилизация, которая не знает жалости ни к кому и ни к чему и цель которой – материальное доминирование в мире. Концепция «золотого миллиарда» выглядит крайне убогой, как всё миросозерцание современного Запада. В этой ситуации участь России становится очень тяжёлой, возможно, трагической.
Если традиционное общество можно характеризовать понятием солидарность, то либеральное общество – понятием конкуренция. У нас в недавнем прошлом крайне ошибочно трактовали конкуренцию просто как способ экономического регулирования, как соревновательность. В действительности же современный Запад не знает никакой конкуренции в прямолинейном значении слова. Слишком многое определяет здесь политика протекционизма. Например, рабочая сила из бывшего СССР, даже не уступающая в квалификации западной (а то и превосходящая её), никогда не будет оплачиваться наравне с последней и даже наравне с рабочей силой «третьего мира». Многие товары, производимые в СССР, в силу своей низкой себестоимости и высокого качества оказывались более конкурентноспособными, чем аналогичные товары, произведённые на Западе, но их никто и никогда не допускал на западный рынок. И т.д. В главном же конкуренция на Западе – это понятие культуры, а не понятие экономики. Это основной принцип жизни индивидуумов, когда равными считаются, по словам Гоббса, те, «кто способен причинить друг другу равный ущерб в конкурентной борьбе». Если, по Гоббсу, война всех против всех – естественное состояние человека, то в буржуазном государстве она вводится в рамки закона и обозначается словом «конкуренция». Как пишет С. Г. Кара-Мурза: «Запад – единственная культура на земле, антропологический миф которой утверждает, будто человек по своей природе кровожаден. Во всех остальных культурах считается, что человек утратил рай за совершённый им грех, а в своём исходном естестве он создан по образу и подобию Бога» [Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. От начала до Великой Победы. – М., 2005., с. 407].
Про либеральное общество ещё говорят – рыночное общество, хотя рынок – это опять-таки понятие культуры, а уже потом экономики. В современной западной экономике слишком много нерыночных механизмов, эпоха стихийного рынка давным-давно миновала. Но тем не менее общество это всё же рыночное. Рынок – более фундаментальное понятие, чем конкуренция. Рынок означает, что продаётся и покупается буквально всё, включая тело человека и землю[6]. Рынок любые отношения сводит к отношениям торгашеским, отношениям купли-продажи. Он противоположен тому, что в традиционном обществе называют солидарностью, или семьёй.
Если рынок – ключевая метафора либерального общества, то семья – ключевая метафора традиционного общества. В семье существуют солидарные связи, не имеющие ничего общего с экономической выгодой и взаимной борьбой[7]. Реальная семья, в которой нарушается этот принцип, есть плохая семья. В семье используется уравнительный принцип распределения дохода, здесь важен вклад каждого члена семьи по способности. Современный Запад саму семью превратил в образчик рынка. Таковы брачные контракты, таковы деньги, даваемые родителями детям и детьми родителям в долг под проценты. С. Г. Кара-Мурза любит повторять афоризм К. Лоренца: «Запад – это цивилизация, которая знает цену всего и не знает ценности ничего». Любопытно, что даже в теперешней РФ принцип солидарной семьи не вполне утрачен. Сохраняется уравнительный способ перераспределения доходов. Сейчас в России людей, живущих за чертой бедности, было бы во много раз больше, если бы те, кто непосредственно получает доход, оставляли его целиком за собой. В традиционном обществе, имеющем сложную сословную структуру, было, конечно, много зла и несправедливости, но это не получало идеологической легитимации, подобной теориям гражданского общества, восходящим к Реформации, Гоббсу, Локку, Мальтусу, А. Смиту и т.д. Напротив, власть здесь полагалась от Бога, люди же не просто подданные, а дети царёвы, о которых царь должен заботиться. На Руси это всегда выражалось верой в «доброго царя» и «злых бояр». Царь не может быть «злым», его обманывают бояре, министры и т.д. Утрата же веры в «доброго царя» была важнейшей причиной утраты легитимности монархической власти в России и одной из причин революции[8]".
____________________
[1] А точнее – и всего человечества, так как весь современный мир так или иначе оказался втянут в орбиту западного влияния (как «третий мир», как бывший «социалистический лагерь», как подающий свой голос Восток и т.д.). Метафизически же конец мировой истории связан именно с путями Западной цивилизации.
[2] Конечно, на Западе были и традиционалисты, и моралисты, восстающие против подобного отношения к человеку, но дела это, как было сказано, принципиально не меняет.
[3] Исключения ничего принципиально не меняют. Можно даже сказать, что Западная цивилизация потому и жива до сих пор, что в ней были эти исключения. В чистом виде общество подобных ценностей вообще существовать не может. Потому наше время и является катастрофическим, что Запад принял к концу XX века свой, так сказать, рафинированный вид, изрядно сдобренный и постмодернистским растлением.
[4] Исключения ничего принципиально не меняют. Можно даже сказать, что Западная цивилизация потому и жива до сих пор, что в ней были эти исключения. В чистом виде общество подобных ценностей вообще существовать не может. Потому наше время и является катастрофическим, что Запад принял к концу XX века свой, так сказать, рафинированный вид, изрядно сдобренный и постмодернистским растлением.
[5] Конечно, на Западе были и традиционалисты, и моралисты, восстающие против подобного отношения к человеку, но дела это, как было сказано, принципиально не меняет.
[6] Кощунственность продажи земли для традиционных обществ хорошо видна на примере культуры русского крестьянства. А. А. Коринфский пишет в книге «Народная Русь» (1901 г.): «Великую честь воздаёт своей вековечной заботнице, своей доброй кормилице посельщина-деревенщина, вот уже не одно тысячелетие припадающая к её могучей груди. “Свят Дух живёт в земле!” – говорит она, именуя святою и свою родную землю, именуючи – приговаривает: “На родной земле хоть умри, да с неё не сходи!”, “На какой земле родился – там и Богу молись!”. С благоговением смотрит русский пахарь на землю, молвит о ней только одну правду-истину, да и никому не советует обмолвливаться перед ней облыжным словом. “Не могу солгать – земля слышит!”, “На земле – правдой живи, тогда земля будет и твоим детям кормилицей!”, “В земле деды-прадеды лежат, из земли всякое слово слышат!” – говорится ещё и теперь во многих уголках светлорусского простора» (курсив мой – А. Т.) [Коринфский А. А. Народная Русь. – М., 1901., с. 2 – 3]. Обожествление Матери-Сырой-Земли восходит к древнейшим поверьям: «В стихийной народной душе ещё и до наших дней не умирает живучее сознание вековечной связи с обожествлявшейся супругою прабога Сварога, праматерью человечества, за которую слыла обнимаемая небом земля, сливающаяся с ним в едином плодотворящем таинстве» [Там же, с. 1]. Запад всё это давно опошлил и развенчал, но в советском крестьянстве, особенно сталинских десятилетий, это космическое чувство жило. На рубеже 60-70-х годов, когда молодёжь из деревни потянулась в города, старых людей возмущало и огорчало нарождающееся безразличие крестьянских детей к крестьянской культуре. Об этом хорошо высказывался, например, В. М. Шукшин.
[7] С этим связано то, что общее благо является высшей ценностью по сравнению с личным благом. Например, В. О. Ключевский характерно пишет: «Нравственное богатство народа исчисляется памятниками деяний на общее благо, памятями деятелей, внесших наибольшее количество добра в своё общество» [38, с. 76]. Однако личное здесь не растворяется в общем, безличном, как думали на Западе, а, напротив, с наибольшей полнотой проявляет себя через общее, через служение общему благу. Буржуазный Запад с его индивидуализмом вообще не знает таких слов, как нравственное богатство народа. Такое состояние противно природе человеческой (как богочеловеческой) и не может связываться не только с каким-либо прогрессом, но и с перспективой более или менее длительного существования.
[8] С. Г. Кара-Мурза описывает поразительный по своей ёмкости эпизод, демонстрирующий противоположность российского и западного человека.
Уже в начале ельцинского времени Кара-Мурза взялся строить дом в деревне, пригласил принять участие своего аспиранта из Испании. Копали колодец. «Углубился я уже далеко вниз, вода под ногами, грязь. Сапоги у меня кирзовые, им уже тридцать лет, швы разошлись. Заливает холодная вода». У соседа по участку резиновых сапог нужного размера не оказалось. Шёл мимо какой-то незнакомый старик из деревни:
«Слышу, Серёга (сосед – А. Т.) вдруг спрашивает старика: “Погоди-ка, Алексеич! Ты в резиновых сапогах. Какой у тебя размер?” “Сорок четвёртый”. “Как раз! Снимай сапоги, кинь ему вниз. Видишь, он в кирзовых, а там уже вода сочится”.
Старик засопел, потом с преувеличенным сожалением говорит: “Не подойдут ему мои сапоги. Там на левом, видишь ли, дырка. Её под грязью не видно, но дырка есть. Всё равно будет заливать”.
Серёга хмыкнул, но отковыривать грязь не стал. Старик исчез. Когда я после работы вылез, мой испанец всё ещё не мог прийти в себя от изумления: “Зачем этот старик сказал, что дыра в сапоге? Разве он обязан дать вам сапоги?”
Я бы и не придал этому случаю значения, а тут задумался. Ведь правда, чего бы старику врать и стыдиться. Взял бы да сказал прямо: “С какой стати я буду снимать сапоги и отдавать их этому типу, которого я знать не знаю?” Но такое ему и в голову не пришло, а если бы он так сказал, то всех бы удивил. И так он ушёл со слегка подмоченной репутацией.
Когда я потом читал в Испании лекции о русской культуре и излагал представление о собственности, я рассказал об этом старике и его сапогах. По лицам я понял, что мне не поверили, и больше использовать этот пример не стал» [Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. От Великой Победы до наших дней. – М., 2005., с. 745 – 746].
|
|
0 |
