"Гражданственность предполагает служение своей стране и своему народу. Она всегда активно-действенна. Ю. М. Лотман подчёркивал, что гражданственность – это критическая любовь к своей стране, болеющая за несовершенства своего отечества[1]. Гражданственность реализуется на самых разных поприщах жизни, это любой труд, осознаваемый как свободно принятый долг перед своей страной. Гражданственность предполагает осознание сверхличной ценности такого долга и такого служения. Это единство судеб, связанность со своей страной и своим народом в единое целое. …

Какая-то жуткая, почти маниакальная ненависть к своей стране проявилась в постсоветском обществе[2]. Нам приходилось слышать от людей, занимающихся откровенным разворовыванием страны, такие речи, что, дескать, «бежать надо из этой страны, в ней ничего хорошего уже не будет». И говорилось это с ангельской невинностью, а лучше сказать – с тупостью эгоистичного животного, знающего только своё «хочу». Если гражданское чувство по природе деятельно, перспективно, то в наше время оно очень затруднено именно невозможностью никакой позитивной деятельности на благо России. Сейчас всякое дело либо фиктивно, либо обращается в фикцию. Это очень тяжело сознавать. Наблюдая, что осталось от российского народа, становишься в тупик: какой же страны ты гражданин, где эта страна? С кем ты должен работать на благо России и для кого работать? То, какое безразличие к стране проявляют буквально все – от «олигарха» до последнего обывателя, есть что-то небывалое в российской истории, в этом глубоком разложении сознания и морали есть что-то в дурном смысле иррациональное, какой-то сюрреализм, который может закончиться смертью. …

Одним из проявлений утраты чувства реальности у современного человека явился буржуазный оптимизм. Люди, «несмотря ни на что», всё-таки надеются на лучшее, особенно это имеет место среди более или менее материально благополучных людей. Этих последних можно встретить повсюду, в самых разных сферах жизни. Оптимизм нашего времени несёт в себе уже что-то нечеловеческое. Среди ужаса всеобщего разложения человек оказывается доволен жизнью и верит в будущее. Человек утрачивает даже элементарное чувство реальности, его ничто уже не поражает и не шокирует. Никакой факт, даже самый вопиющий, не способен поколебать веры человека в буржуазный прогресс. Пессимизм в крайнем случае имеет личный, эгоистический характер, питает его алчность и зависть: дескать, я пропадаю, а другие будут благоденствовать. Здесь нет ни капли боли за судьбу своей страны, не говоря уже о всём человечестве. («Миру бы провалиться, а только бы мне чай пить».) Здесь даже в голову не приходит, что пропадать будут все, что благоденствовать не будет никто. Ни факт внутренний, ни даже факт внешний не имеют уже власти над сознанием современного человека. Современный человек потерял способность что-либо различать в действительности. В нём полностью отсутствует благородное негодование, как вообще всякое благородство. Он эгоист, но он совсем не мизантроп. Он «любит» себе подобных. Кто-то сказал о Руссо: он был мизантропом, потому что любил людей. О современном человеке, эгоисте до мозга костей, нельзя этого сказать. Современный человек не мизантроп, потому что ему глубоко безразлично всё: и люди, и общество, и даже собственная участь.

С потерей чувства реальности связана потеря чувства самосохранения. Современный человек «ходит весело по тропинке бедствий». Этот род слепого оптимизма возник не так давно, и он не долго продлится. Ещё в 80-е годы в нашем обществе происходило брожение. Но 90-е годы – это годы стоячего болота, что многими принимается за общественную устойчивость. Начало нового века мало чем отличается здесь по существу. Это годы чудовищной, небывалой дестабилизации государственной машины. Это почти полное истребление Российского государства. Современный человек <…> слишком поверил в незыблемость существующих основ. Современный человек потерял способность ко всякой организованности, дисциплине, самоограничению. От такого человека действительно трудно ждать какой-то общественной активности[3]. Стоячее болото 90-х именно связано с отсутствием каких-либо ясно выраженных точек зрения на настоящее. Этих точек зрения вообще нет. По мнению почти всех мы прочно стали на буржуазный путь[4]. Этот взгляд свойствен почти каждому от олигарха до обывателя[5]. С этим и связан буржуазный оптимизм. …

Мы живём в бескачественном, смешанном обществе. Существует только однородность низости, грязи, посредственности. Метафизически это буржуазная механическая однородность[6], которая в постсоветском обществе ещё не кристаллизовалась окончательно. Бескачественное общество страшно. Это демократическое общество в самом дурном смысле слова. Не существует многообразной общественной сложности. Но само однообразие низко, а не высоко, уродливо, а не красиво. Не существует однообразия красоты, нравственных совершенств, которые предполагают множественность. Однообразие – это всегда однообразие низости и уродства. Бескачественное общество – это антикультурное общество. Здесь отсутствуют не только сословия, но и культурные общественные типы. Есть «учёные», но нет типа учёных, есть «военные», но нет типа военных, есть «рабочие», но нет типа рабочих, и т.д. <…> Сейчас всё смешалось, нивелировалось. Культурные общественные типы не имеют больше отличий, качественных отличий. Они не знают индивидуализации. Человечески это оборачивается чудовищным понижением уровня нравственности. Из смешанного общества полностью уходит, например, такая категория, как стыд, совесть. Остаётся только «выгода». Человек делается всё асоциальнее, его правосознание рушится на глазах. Это почти катастрофическая степень разнузданности. Всё меньше остаётся норм, сдерживающих хаос. Грязь, разнузданность, низость во всём – вот нравственная характеристика современного человека всех «общественных типов». Качественное начало не только социально организует общество, но и оформляет его, даёт ему известную стройность и красоту. В качественном начале заключена жизненность общества, жизненность отдельных его ветвей. Качественное начало – это начало богатства, силы, талантливости. Без качественного начала общества невозможно творчество культуры. Культура творится и сохраняется только в качественном обществе. Вне культурной жизни для человека XX века невозможной оказывается и духовная жизнь. Духовная жизнь в Новое время слишком тесно была связана с культурной жизнью, это сформировало тип души нового человека. Поэтому в бескачественном обществе оказывается утрачена и духовная жизнь, сама возможность духовной жизни. Дух раскрывается в Красоте как универсальной (а не эстетической только) реальности. Ощущение Красоты уже невозможно без ощущения красоты искусства. Тут всё очень тесно взаимосвязано. Потребность в духовной жизни – это всегда потребность в Красоте, начало этому в потребности красоты искусства. Бог уже не раскрывается непосредственно, невозможно непосредственное раскрытие мистической красоты Бога. Даже потребность человеческих отношений рождается искусством, его человеческим идеалом. Без искуса красоты говорить о духовной жизни немыслимо. Что остаётся от духовной жизни там, где исчезает красота? Современное общество даёт исчерпывающий ответ на этот вопрос.

Пассивное отношение к современной действительности ведёт к крайней дегуманизации. Это не человеческий уже тип сознания, тип эмоциональности. Это тип сознания разлагающейся души. Разлагающаяся душа – жуткая реальность современного мира. <…> Буржуазная цивилизация – это враг, который подтачивает изнутри, изнутри сеет измену. Буржуазная цивилизация не штурмует крепостей, она развращает их гарнизоны. В духовном смысле произошла утрата основ существования. В качестве основного социального последствия явилось восстание на труд.

Буржуазный образ жизни вообще обесценивал идею качественного труда, идею долга. Труд переставал сохранять свою самостоятельную специфику, в нём главным оказывалось денежное вознаграждение. Труд измерялся не качественным критерием, а критерием количественным. Труд отличался от труда не по своему существу, а по характеру оплаты труда. Труд отличался от труда количественно. Это привело к безразличию к качественному началу труда. Произошло отчуждение человека от конкретных форм труда, вырождение всякого качественного интереса. Денежный критерий – это крайняя форма объективации. Это предельное отчуждение человека от самое себя. Здесь не остаётся никакого уже содержания. Труд, потеряв свою самостоятельную ценность, оказался пустым. И естественно, что следующим этапом отчуждения стало восстание человека вообще на труд. Если в труде важно только вознаграждение, то ведь ясно, что вознаграждение возможно и без труда, труд оказывается лишним, ничего не значащим привеском. Более логичный и более лёгкий путь – это путь преступления. Замечательная буржуазная идея о материальном вознаграждении («интересе», «стимуле» и проч.) теряет здесь всякий смысл и жизненность. Никакое вознаграждение («интерес») не сохранит активного отношения к труду. Активное отношение предполагает отношение нравственное.
____________________
[1] Этого никогда не могли понять наши диссиденты, но это понимали русские интеллигенты XIX века. Диссиденты и диссидентствующие приучили нас к мысли, что мы должны заниматься постоянными самооправданиями, постоянно сомневаться в том, а можем ли мы любить свою страну, заслуживает ли она этого. Для здорового гражданского чувства – вещь совершенно дикая. Ведь всё, что было хорошего и дурного, - это наше, своё, родное! Это те достоинства, которые не существуют без недостатков, и те недостатки, которые являются продолжением достоинств. Если это так для подлинных граждан России, лишённых убогого комплекса неполноценности, то для клеветников России всё как раз наоборот: они ненавидят Россию не только и не столько за её недостатки, сколько за её достоинства.
[2] Впрочем, эта ненависть вызревала значительно раньше, уже в 70-е годы в том слое высшей элиты КПСС и так называемой интеллигенции, где с презрением отвергли солидарные ценности советского общества и официальной идеологии, не хотели больше делиться с «низшими». Те, кто имел у нас всё, захотели иметь ещё больше, но в ущерб остальным, которых они начинали считать чем-то вроде низшего сословия. Так вызревал у нас социальный расизм, проявившийся во всей красе в 90-е годы и в начале нового века.
[3] У нас отсутствует конфликт ценностей между «богатыми» и «бедными». Различие этих двух групп общества только в материальном достатке. «Бедные» завидуют «богатым» и сами хотят стать «богатыми». С достижением этого для них снимались бы всякие социальные разногласия. Так, П. А. Сорокин пишет: «Гражданские войны возникали от быстрого и коренного изменения высших ценностей в одной части данного общества, тогда как другая либо не принимала перемены, либо двигалась в противоположном направлении. Фактически все гражданские войны в прошлом происходили от резкого несоответствия высших ценностей у революционеров и контрреволюционеров» [68]. Этим и объясняется отсутствие в стране каких бы то ни было намёков на гражданскую войну. Но это скорее зло, чем благо. Отсутствие конфликта ценностей там, где ему следует быть, означает, что россияне больше не составляют народ и не способны ни к какому социальному и государственному строительству.
[4] Это вопрос не столько политики, сколько ценностей (точнее – антиценностей).
[5] Если «олигархи» вообще способны иметь какие-то «взгляды». Думается, мы имеем здесь дело в подавляющем большинстве с психически глубоко больными людьми.
[6]Мёртвое тело гниёт, разлагается и представляет собой механическое смешение элементов. Эту характеристику можно распространить и на культуру, и на социальное тело, и на душевную жизнь человека".